Михаил Щербаков

Em E E7 Am E Em
Ой, ну право же, провал у пилигрима - Em
Ой, везде он побывал, кроме Крыма. H7 C E7 Am
Ой, пол-мира исходил, ой, пол-света - Em
Как же Крым-то пропустил, как же это? F#7 H7
Не пойму, ну почему так все непросто,
Если хочется ему очень остро
От любви, тоски, долгов и погоста
На желанный дорогой полуостров!
Он всех женщин разлюбил, и вестимо, Em
Он все песни позабыл, кроме Кима. H7 C E7 Am
Но по прежнему душа уязвима, D7
И по-прежнему тропа мимо Крыма, G E7
И по-прежнему она мимо моря, Am Em
И по-прежнему судьба мимо лета. F# H7 C
Как же это, по пути-то в крематорий, E7 Am Em
Как же в Крым не заглянуть? Как же это? F#7 H7

(припев)

О, Крым, Крым, Крым, что это такое? Em E E7 Am
Это полуостров такой, E C#
голубая волна, голубая мечта, F#m H E C#
приголубит тебя, точно голубя, и F#m H E C#
полюбит тебя и погубит тебя F#m H E C#
любого, и снова ты над домом, F#m H E C#
над дымом, над Крымом подымешься вверх F#m H E C#
и вверху облака обласкают тебя. F#m H E
О, если бы так! Em
А у нас метель метет, не иначе как,
И ползет весь народ на карачках.
А ты хочешь убежать от метели.
Как же это понимать, в самом деле?
Нет. Все ползут - и ты ползи осторожно.
Что ж поделать? Гололед очень скользкий.
Полуостров захотел? Так это можно.
Правда, Крымский далеко - так близко Кольский.
Что метель? Куда страшнее кривотолки.
Погляди ты на людей - это ж волки.
И попасть на их клыки очень просто,
И подниматься не моги ты выше роста
Своего - ползи ползком преклоненно.
Здесь ни смерти, ни судьбы не обманешь -
Если встанешь - упадешь непременно,
А уж если упадешь - то не встанешь...
Да только как же убедить пилигрима,
Если смог все позабыть, кроме Крыма?
Ничего он понимать не желает,
Все и так он, твою мать, понимает.
Просто хочет он сорваться из дома,
Просто любит он скитаться ужасно,
Хоть к нечистому, хоть в пекло, хоть в омут,
Ну, а лучше всего в Крым, ведь это ж ясно!

Припев.

И последний шлешь привет героиням,
Прячешь в пазуху пакет с героином,
Произносишь монолог надоевший,
Скучно глядя в потолок отсыревший,
И, оставив устремленья благие,
Потихоньку прочь со сцены крадешься,
Так как публика давно в летаргии
И оваций от нее не дождешься.
И поэтому бочком за кулисы,
Ну а там уже кругом кипарисы...
Ой, наполнится душа ароматом,
Эвкалиптами дыша и гранатом,
Вот уж где ты горевать перестанешь
И посмеешься над холодной Европой,
И упадешь ты на песок и не встанешь,
И всю жизнь так пролежишь кверху пузом....

О, если бы так!

Оглавление

Ни на чью не посягну честь,
Не точу ни на кого меч,
Но одна мечта во мне есть -
Распрекрасная из всех мечт.
День за днем она растет вширь,
Я ей раб, и я же ей царь.
Это с виду только я - хмырь,
Нагоняю на лодей хмарь.
А на деле я хочу смочь
Улететь от здешних мест прочь,
И смотрю все время вдаль, вдаль,
Но отсюда не видать - жаль.
Улететь хочу, как в том сне,
По веленью колдовских чар.
Самолет не подойдет мне -
Мне воздушный подойдет шар.
А мне люди говорят: Брось!
Ну куда тебе на шар лезть?
Все ты как-то от других вкось,
А ведь сам не Бог весть кто есть.
Ты для нас, говорят, вообще - ноль!
Ишь, удумал про чего петь!
На шарах летать - дурак, что ль?
На-ка вот тебе транвай - едь...
И несет меня трамвай вдаль,
И грызет меня печаль-грусть:
Не туда, куда хочу - жаль,
Все равно, куда-нибудь - пусть.
Вы ж, мадам, не лейте слез здесь -
Как-нибудь не пропаду там.
И вообще я не умру весь -
Разве только от любви к Вам.
Даже если расшибусь вдрызг -
Отыщу среди живых щель,
Распадусь на миллион брызг,
Хоть одна да попадет в цель...
И летит трамвай во весь пар -
И пускай летит, и пес с ним!
Я все так же помню свой шар,
И по-прежнему хочу в Крым.

Оглавление

Проживи, как я, хоть двести
лет, хоть триста, хоть на месте
сидя, хоть чертя кривые,
ты в таблицы восковые
не уверуешь, как я.
Мудрено читать на воске,
да и мир - скорей подмостки,
чем, увы, библиотека,
и плевать, какого века
есть метафора сия.
Ты невзлюбишь этот темный
балаган с его скоромной
болтовней, с битьем предметов
кухни, с блеяньем кларнетов
и жужжанием гитар,
с невменяемым партером
и любовником-премьером,
что, на горе всем актрисам,
хоть и выглядит нарциссом,
все же пахнет, как кентавр.
Ты дерзнешь, как от заразы,
прочь бежать, презрев наказы,
коих альфа и омега -
в отрицании побега,
дескать, тоже болтовня.
И раскаешься тем паче
в должный срок - но как иначе,
я ведь брал счета к оплате,
а тебе с какой же стати
быть удачливей меня?
Новым Глостером, впустую
принимая за крутую
гору плоское пространство,
станешь ты менять гражданство
с быстротой сверхзвуковой,
примеряя, как для бала,
антураж какой попало,
и драгунский, и шаманский,
и бургундский, и шампанский,
и церковно-цирковой.
Так и вижу, как в Гранаде
или в Бирме на канате
ты танцуешь, горд и страшен,
меж бумажных крыш и башен
пред бумажным божеством.
И, понятный божеству лишь,
весь горишь и торжествуешь,
но в Крыму ли, на Суматре -
все опять-таки в театре,
и опять-таки в плохом.
Лишний раз над башней ближней
помахав рукою лишний
час, и лишний раз дотошно
убедившись только в том, что
твердь воистину тверда,
ты опустишь руки, словно
раб цепной, который бревна
ворошит и камни движет, -
и отчаянье пронижет
плоть и кровь твою тогда.
И совсем уже бесстрастно,
ни контраста, ни пространства
не боясь, уже у края,
прямо в публику ныряя,
прямо в черные ряды,
ощутишь спиной негибкой,
что глядит тебе с улыбкой
кто-то вслед - и будет ето
Люцифер, носитель света,
ангел утренней звезды.
"Без моей команды, - скажет
он, - вокруг тебя не ляжет
мгла, и медленной волною
не сойдется над тобою
восхитительная тишь.
Так что где-нибудь в Лаосе
потанцуй еще на тросе,
или где-нибудь в Майами
помаши еще руками -
может, все-таки взлетишь..."

Оглавление

D Dm Am F E
Первым номером будешь, скорей всего ты. То есть некогда звонкий Am
кутила, разбойник и друг дорогой. А теперь - незнакомец брадатый. A Dm B Am E
Ты зачем-то мне нужен - как часть панорамы, пятно, силуэт, Am
без фамилии, в профиль - ты все же мне важен не меньше, чем номер второй. A Dm B A
Номером вторым побудет дама средних лет. Не из разряда примадонн, D Dm Am
В прошлом аспирантка, полубарышня из этих, знаешь, коих легион, E F Cm
Кои вразумительно целуются и плачут, но почти не говорят, F Fm Cm
Сызмальства готовятся в балет, но поступают на мехмат. G Ab G C E
Третим номером, видимо, буду я сам. То есть бывший герой,
мореплаватель, плотник и прочее. Только не член никаких академий.
Без меня панораме не быть, как не быть ей без многих еще номеров,
различимых слабее, и даже не названных в этой связи.
Всех не нарисуешь, да и незачем, достаточно отметки на шкале.
Пепел подтверждает силу пламени, но пламя не нуждается в золе.
Живопись питается деталью, но моя задача - жертвуя мазком,
выиграть во времени. А время не нуждается ни в ком.
Не поверишь, но с той сумасшедшей поры, когда все еще было другим,
сохранил я бутыль: сувенирный портвейн, не поверишь - "Массандра".
Почему-то мне небезразличны зеленое это стекло и напиток внутри,
непроглядный, прости за банальность, как полночь в Крыму.
Видимо, при нынешнем меню, в котором деготь - обязательная снедь,
в новой топографии, где каждый перекресток приглашает умереть, -
те обломки прошлого, что вовремя не сгнили и не преданы огню,
выглядят по-своему торжественно. К чему я и клоню.
Давай, брат, умрем, но сперва воспарим, как когда-то. Когда-то... Am Dm Am E
"Массандру" почнем, пригласим аспирантку с мехмата. Кутнем. Am Dm A
Стоит ли гадать, какими именно лучами озарит нас Божество?
Все, что мы свершим и скажем, будет - для Него. Но без оглядки на Него.
Все, включая прихоти, ужимки и прыжки к седьмому небу без шеста,
будем мы проделывать единственно во славу Божества.
Но Божества не замечая.> Am

Оглавление

Неосторожно взяв почин впредь обходиться без личин,
склеить пытаюсь два словца от своего лица.
Битые сутки с тяжким лбом сиднем сижу, гляжу в альбом.
Что до словес - язык не враг. Что до лица - никак.

Вот гувернантка, с ней дитя, милый ребенок. Но, хотя
брезжит повадка в нем моя, все-таки он не я.
Вот шалопай в Крыму меж скал, менее мил, уже не мал,
скачет вождем земли всея. Только и он не я.

Вот и опять не я, а он - в Санкт-Петербурге меж колонн,
вовсе не мал, давно не мил, к Бирже спиной застыл.
Тщетно он ждет, когда Нева скажет ему "коман са ва",
волны идут себе как шли. Выкуси, вождь земли.

Дальше не лучше. Вот, кляня - тоже себя, но не меня, -
он на одной стоит ноге в очень большой тайге.
В обувь к нему, зловещ и дик, вирусоносный клещ проник.
Знаешь ли ты, что значит "клещ"? Это такая вещь.

Снова не я, а тот, другой, пред микрофоном гнет дугой
корпус и разевает рот, думая, что поет.
Можно ручаться по всему, тут со щитом не быть ему:
скоро из уст исторгнет он стон и метнется вон.

Вот он в "Арагви", без щита, розовый после первых ста.
Знаешь ли ты, что значит "сто"? Это, брат, кое-что.
Только и тут на сходстве черт нас не лови, молчи, эксперт.
Это не я, пускай похож. Ты, академик, врешь.

Это другой отцом родным держит себя, пока над ним
обыск чинит от глаз до пят целый погранотряд.
Двое с овчаркой с двух сторон лезут в багаж его, а он
молвит, ощупав Рексу нос: "Пес-то у вас - того-с!"

Это другой, два дня спустя, Бруклинский топчет мост, кряхтя.
Топчет и ропщет в смысле том, что утомлен мостом.
Либо взамен "коман са ва" в скором купе "Париж-Москва"
шепчет, припомнив Мулен-Руж: "Боже, какая чушь!"

...Снимок за снимком, дым, клочки. Скулы, виски, очки, зрачки.
Дети, отцы, мужья, зятья. Кто же из оных я?
Разве, быть может, тот, в углу, что, прижимая лед к челу,
битые сутки, гриб грибом, тупо глядит в альбом.

Может быть, он моим сейчас голосом ахнет, вместо глаз
к небу поднявши два бельма: "Боже, какая тьма!"
Может, хотя бы он - не дым. Впрочем, тогда - что делать с ним?
Сжечь? Изваять? Убить? Забыть? Может быть, может быть.


1996

Оглавление

То ли дело прежде! Крым, Кавказ…
    Что ни похвали – твоё тотчас.
    Чином рядовой, лицом министр.
    Беден, да не жаден, глуп, да быстр…

Нынче ж и умён, да звон другой.
Сколько ни склоняйся над струной,
может, и сведётся гамма к до, -
да не отзовётся знамо кто…

    Где теперь увидишь нас вдвоём?
    Разве что во сне, и то – в моём.
    Что теперь ей Крым, Кавказ, Багдад?
    Нынешний приют её богат –

долог в ширину, широк в длину…
Там она, должно быть, как в плену,
посреди гардин и хризантем
так и пропадает, знамо с кем…
 
    Рассеку подкладку по стежку,  
    перстень обручальный извлеку.
    Осмотрю его, вздохну над ним –
    и зашью обратно швом двойным.

Вы, сверчки-кузнечики в ночи!
Всякий до утра своё кричи.
Пусть под вашу песню в три ручья
пленница заплачет, знамо чья…
 
    И дают кузнечики концерт,
    и поют сверчки на весь райцентр,
    и под эту песню в три ручья
    сам, однако, первый плачу я.

Плачу о безумствах давних дней,
о себе тогдашнем и о ней,
о кольце, зашитом на два шва,
и ещё о том, что жизнь прошла…
 
    А наутро морщусь вкось и вкривь,
    дымчатым стеклом глаза прикрыв.
    Между тем как пленница горда –
    вот уж кто не плачет никогда.

На окне решётка, дверь с замком –
а она не плачет ни о ком.
Ни к чему ей тёмные очки.
Что же вы, кузнечики-сверчки?
 
    Прежде-то, известно, чуть хандра –
    не жалей вина до дна ведра.
    Нынче ж и бальзам ценой в брильянт,
    еле пригубив, верну в сервант.

Древний со стены кинжал возьму,
паутину-пыль с него сниму.
Лезвие протру и рукоять –
и повешу на стену опять.


Оглавление